Официальный сайт небюджетного нотариата Российской Федерации
 Главная
Информбюро
Нотариат
ФНП
Теория и практика
Нотариальный вестник
Гостиная
Избранное
 
Архив

Международное нотариальное право и межгосударственная система права: концептуальные подходы, тенденции и закономерности развития

08.05.2010

В.В. Ралько,

нотариус г. Москвы, президент Московской городской нотариальной палаты,

доцент Московской государственной юридической академии, кандидат юридических наук

 

(Продолжение, начало в № 3 за 2010 год)

 

§ 2. Развитие системы отраслей международного права

 

Аннотация:

В своей статье, автор дает общую характеристику научных подходов к отраслевому делению системы права и взаимосвязи международного и сравнительного права. Рассматривается роль религиозного фактора в международных отношениях (на примере мусульманского права), основные концептуальные положения международного уголовного права, международное обязательственное право и основные способы реализации международных договорных обязательств в национальных правовых системах, а также точки соприкосновения международного морского права и нотариальной деятельности.

 

Annotation:

Vasiliy Ralko. International notarial law and international legal system: conceptual approaches, trends and patterns of development.

In his article, the author gives a general description of scientific approaches to sectoral division of the legal system and the relationship of international and comparative law. The role of religious factor in international relations (for example, Islamic law), the basic concepts of international criminal law, international law of obligations and the basic ways to implement international treaty obligations into national legal systems, as well as the common ground of international maritime law and notary work.

 

Ключевые слова: нотариат, международное право, международное уголовное право, международное морское право, мусульманское право

Keywords: notary, international law, international criminal law, international maritime law, Islamic law

1. Общая характеристика научных подходов к отраслевому делению системы права

 

На протяжении длительного периода времени дискуссионным остается вопрос о критериях отраслевого деления системы права. Как правило, институт отрасли права, как обособленная группа норм, характеризуется следующими основными признаками: качественным единством правовых норм; компактностью совокупности внутренне единых норм; цельностью и самостоятельностью регулирования четко обозначенной группы отношений [1].

Наличие этих базовых характеристик позволяет говорить об обоснованности выделения отраслевого института. Поскольку отраслевые институты права, как правило, формулируются в самостоятельном акте (законе) или же «помещаются» в особое структурное подразделение нормативного акта, то первым и наиболее распространенным эмпирическим приемом исследования отраслевых институтов является анализ существующих нормативных правовых актов. Однако теоретически более правильным является, по мнению ученых, именно выявление общих положений, принципов, специфических юридических понятий, определяющих особый режим регулирования [2].

Одним из критериев здесь традиционно называют метод правового регулирования. Однако при этом нельзя игнорировать то обстоятельство, что вопрос о методе правового регулирования в теории государства и права является одним из самых дискуссионных. Наиболее распространенной является точка зрения о том, что метод правового регулирования наряду с предметом правового регулирования является критерием выделения отраслей права. Среди методов правового регулирования также традиционно выделяют два основных вида: императивный и диспозитивный [3].

В понимании метода правового регулирования в качестве одного из критериев выделения отраслей права в отечественной юридической науке отсутствует единство мнений. В ходе дискуссии 1939–1941 гг. в качестве единственного критерия выделения отраслей права был признан предмет правового регулирования. В то же время отдельными учеными в качестве второго такого критерия предлагалось выделять метод правового регулирования [4]. Основным выводом дискуссии 1956–1958 гг. стало то, что отраслевая дифференциация происходит не только по предмету, но и по методу правового регулирования. Следующая дискуссия 1982–1984 гг. характеризовалась полярностью мнений и точек зрения. Одни авторы (В.Д. Сорокин, В.В. Лаптев, В.П. Шахматов) считали, что нужно отказаться от метода правового регулирования как основания классификации системы права, другие – от предмета правового регулирования в пользу метода (В.Н. Кудрявцев, Т.Е. Абова). Кардинально новое решение было предложено третьей группой ученых (Р.З. Лившиц, Ц.А. Ямпольская), которые утверждали, что необходимо отказаться от самого понятия «отрасль права» ввиду того, что невозможно найти четких критериев отраслевой дифференциации. Один из участников этой дискуссии – В.Д. Сорокин – во всех своих работах последовательно проводил мысль о едином методе правового регулирования для всех отраслей права, системными элементами которого являются дозволение, запрет и предписание [5].

В научной литературе отмечается, что и в советской теории государства и права «под видом разработки метода правового регулирования изучалось соотношение частного и публичного права, так как открытое исследование данного вопроса не представлялось возможным» [6]. Кратко обобщая суть научных дискуссий, посвященных данному вопросу, можно отметить следующее. В 1982 году была предпринята попытка найти новые подходы к совершенствованию системы законодательства с учетом выделения новых приоритетных критериев разделения права на отрасли, а в 2002–2004 гг. отмечена «размытость» утвердившихся критериев систематизации права (предмета и метода правового регулирования), их весьма незначительная практическая значимость в современных условиях [7]. Действительно, в научной литературе справедливо отмечается, что в «чистом» виде оба метода в одной и той же отрасли права практически не используются [8]. Ряд авторов в целях отраслевой дифференциации помимо метода правового регулирования пишут о юридическом режиме, который включает в себя специфические отраслевые принципы, общее правовое положение субъектов отрасли, приемы и механизмы регулирования [9].

Вызывает интерес  аргумент Ю.К. Толстого о том, что «метод никогда не выступал и не выступает в качестве зеркального отражения тех общественных отношений, которые с его помощью регулируются. Метод обладает относительно самостоятельным содержанием» [10]. Его характерная черта заключается в наличии своеобразной с общенациональной точки зрения материально-юридической основы в виде заранее установленных или санкционированных государством общих правил поведения людей – норм, составляющих целостную систему, которая непосредственно охватывает всю сферу социально-правовой среды. Иными словами, под характерной чертой метода правового регулирования данный автор понимает в качестве его «основы» право. Метод правового регулирования выступает в качестве важнейшего средства организованного воздействия социальных управляющих систем на внешнюю и внутреннюю среду, т.е. является важнейшим способом «организованного воздействия» государственных органов на общественные отношения [11].

Некоторые исследователи оперируют термином «общий метод», характеризуя его как комплексное понятие, которое охватывает в качестве своих составных частей важнейшие элементы юридического воздействия права на общественные отношения. Структуру правового метода составляют правовые средства, взятые в совокупности и устанавливающие:

а) границы регулируемых отношений, объекты, на которые может быть направлено действие права;

б) государственно-властные предписания относительно поведения субъектов, предусматривающие для участников общественных отношений права и обязанности, закрепленные в нормативных актах;

в) наделение участников регулируемых отношений правоспособностью и дееспособностью;

г) определение государственных мер принуждения в случаях нарушения установленных прав и правопорядка [12].

Основное назначение «общего правового метода» состоит в том, что государство организует и обеспечивает положительную деятельность субъектов в соответствии с предписаниями правовых норм, воспитывает в них дисциплинированность и активность, устанавливает неразрывную связь между правами и обязанностями участников общественных отношений, упорядочивает их. Но если этот порядок нарушается, то вступает в действие принудительное свойство «общего метода», назначение которого состоит в том, чтобы понудить правонарушителей к правомерному поведению, перевоспитать их, восстановить нарушенное право. При таком подходе, соответственно, можно выделить отраслевой метод – особое средство и способ специфически юридического воздействия права на общественные отношения. Отраслевой метод правового регулирования представляет собой совокупность юридических приемов, средств и способов, отражающих своеобразие воздействия отрасли права на общественные отношения. При этом исследователи предлагают иметь в виду, что при их регулировании, как правило, один и тот же правовой прием применяется как одной отраслью права, так и другой. Несмотря на это, структура отраслевого метода остается неизменной, а отдельные правовые приемы могут переходить от одного правового метода к другому, не разрушая его структуру [13].

Как думается, изложенный материал подтверждает то обстоятельство, что предмет и метод правового регулирования не являются критериями «отраслевого деления» абсолютно свободными от элементов субъективизма. Это заставляет автора монографии задуматься о целесообразности научного анализа источников права как основания выделения соответствующих отраслей.

Так, например, по мнению многих исследователей, не все нормативные предписания, имеющие международный характер, могут быть включены в состав международной правовой системы [14]. В частности, этого нельзя сделать применительно к нормам так называемого мягкого международного права, содержащимся в резолюциях международных организаций, заключительных актах международных конференций, совместных декларациях государств и других международных актах и соглашениях неюридического характера. Как и международно-правовые нормы, нормы международного «мягкого права» непосредственно или опосредованно создаются путем согласования волеизъявлений государств относительно содержания правил поведения. Однако их основное отличие от международно-правовых предписаний состоит в том, что при создании «мягких» норм государства не принимают на себя четких юридических обязательств по реализации их положений.

Неотъемлемый признак любой международно-правовой нормы – ее юридическая сила, признанная государствами или другими нормообразующими субъектами [15]. Утверждение же за той или иной нормой качества юридически обязательного правила поведения без такого признания, а тем более попытки придания ей силы «мягкой» или «квазиюридической» нормы международного права противоречат самой природе последнего и способствуют «эрозии» представлений о нем как о системе юридически обязательных предписаний. Именно поэтому акты, содержащие нормы международного «мягкого» права, следует рассматривать в качестве международных договоренностей или обыкновений, которые не относятся к числу источников международного права и не могут быть, следовательно, включены в состав нормативной составляющей международной правовой системы, охватывающей только юридические конструкции [16].

Тем не менее Т.Н. Нешатаева считает, что «правовые системы могут иметь в качестве источников как обязательные, так и рекомендательные нормы» в том случае, если законодатель или иной субъект, обладающий правом разработки и принятия правовых актов, пожелает включить в их состав положения рекомендательного характера. В качестве одной из таких правовых систем она называет право международных организаций, которому, по ее мнению, «в отличие от международного публичного права известно деление источников на рекомендательные и обязательные» [17].

С.В. Бахин также полагает, что существуют нормативные документы, которые хотя и не являются источниками международного публичного или национального права, но обладают свойствами правовых актов. К числу таких документов он относит, в частности, разработанные в 1994 году Международным институтом унификации частного права Принципы международных коммерческих контрактов и одобренные в этом же году Европарламентом Принципы европейского контрактного права. Предлагая именовать совокупность подобных актов «субправом», С.В. Бахин отмечает, что речь в данном случае идет об «особой правовой категории», которую «следует рассматривать как продукт деятельности международных организаций, ставящих перед собой цель оптимизации регулирования международных коммерческих отношений» [18].

Данный автор указывает, что «особую форму права рассматриваемые правила представляют собой постольку, поскольку они не санкционируются государством (государствами) напрямую, а могут действовать в рамках установленного правопорядка в связи с тем, что государство, устанавливая принципы свободы контракта и автономии воли сторон, допускает тем самым использование подобных правил в рамках своей юрисдикции» [19]. Другими словами, по его мнению, государство априори допускает возможность придания соответствующим документам юридически обязательного характера не только по прямому указанию компетентных государственных органов, но и на основе волеизъявления самих участников отношений, регулируемых такими актами [20].

Таким образом, и «новые» критерии отраслевого деления не позволяют исследователю однозначно ответить на вопрос о том, целесообразно ли выделение той или иной отрасли права в качестве самостоятельной, что стоит за такой постановкой задачи: объективная потребность правоприменительной практики или же конъюнктурные интересы, надуманные и нередко «амбициозные» факторы? Поскольку одна из основных целей настоящего исследования состоит в обосновании возможности формирования реально функционирующей системы межнотариального сотрудничества, основой которой в перспективе должно стать международное нотариальное право, автор полагает необходимым осуществить анализ тех отраслей международного права, обоснованность выделения которых у исследователей не подвергается сомнению или же, напротив, наиболее активно подвергается критике в юридической литературе.

 

2. Общая характеристика взаимосвязи международного и сравнительного права

 

Автор монографии в последующих ее разделах достаточно подробно анализирует теоретические и практические проблемы, обусловленные достаточно стремительным развитием отраслей права. В данном же разделе исследования видится целесообразным охарактеризовать те отрасли международного права, которые уже призваны самостоятельными, либо пока только претендуют на этот статус. Как думается, ответствующий анализ во-многом основан на сравнительных правовых исследованиях. Исследователи отмечают, что сегодня сравнительное право – необходимый элемент науки и правовой культуры, который развивается быстрыми темпами [21].

Как считает А.Х. Саидов, сравнительное правоведение и международное публичное право как самостоятельные научные и учебные дисциплины имеют между собой много общего [22]. Если сравнительное правоведение выявляет различия в правовых системах, то международное публичное право изучает отношения между такими субъектами международного права, каждый из которых обладает своей национальной правовой системой. Обе юридические дисциплины основываются на реально существующей множественности национальных правовых систем. Разумеется, такое сходство не исключает и определенное различие в методах, используемых этими дисциплинами. Сравнительно-правовые исследования, по мнению данного исследователя, приносят международному публичному праву двоякую пользу: обогащаются используемые международным правом методы, обогащается само его содержание.

Среди объектов сравнительно-правового анализа в юридической литературе выделяют «сравнительно-правовую реальность» (М.Н. Марченко), которая конструируется с учетом целей и задач исследования; национальные правовые системы (В.А. Туманов, Ю.А. Тихомиров, М. Ансель), правовые отрасли и институты (А.С. Автономов, Л.А. Нудненко, М. Рейнстайн), а в качестве предмета сравнения – типологию действующего правопорядка в структуре правовой системы (Л.Ж. Константинеско) [23]. Поскольку в выборе объектов доминирует субъективная составляющая, компаративистское исследование предполагает соблюдение, по мнению исследователей, определенных методологических правил [24]:

1) «сравнимость» объектов: наличие правовых связей между объектами, которые могут быть установлены через формально-юридический анализ правовой природы и структуры;

2) сравнение объектов в социокультурном контексте (применение принципа историзма и конкретно-исторического подхода);

3) объективность сравнения: недопустимость модификации объекта в процессе сравнительно-правового исследования. Последнее правило налагает особые ограничения на использование сравнительно-правового метода, который на эмпирическом уровне эффективен только во взаимодействии с формально-юридическим методом, а в теоретической области – во взаимосвязи с общенаучными методами и теоретико-методологическими подходами.

Таким образом, сравнительное право позволяет объективно оценить достоинства и недостатки тех или иных правовых институтов с целью совершенствования национального права. Кроме того, по мнению диссертанта, трудно переоценить роль сравнительного права для совершенствования международного взаимодействия современных государств.

 

3. Религиозный фактор в международных отношениях (на примере мусульманского права)

 

Автор не может не разделить мнение специалистов о том, что в современном международном праве начинает складываться отдельная группа правовых норм, регламентирующая участие религиозных организаций в международных отношениях, включая порядок их создания и функционирования, взаимоотношения с другими международными организациями и государствами [25].

В современных международных отношениях все активнее проявляет себя религиозный фактор, связанный с непосредственным участием в мировой политике различных религиозных объединений и организаций [26]. В связи с этим исследователи отмечают, что мировые религии с момента их возникновения выходили за рамки границ того или иного государства; эта тенденция усилилась во второй половине XX века [27].

В условиях ускорения глобализации мировых процессов и роста тенденций ко взаимозависимости в международных отношениях религиозный фактор проявляет себя как важное средство самоидентификации отдельных стран, межгосударственных союзов и объединений. Воздействие религиозно-правовых доктрин выражается, прежде всего, в выдвижении на одно из главных мест проблемы человека, защиты его прав и свобод.

Религиозно-этические принципы мировых религий (единство человеческого рода, равенство верующих перед богом независимо от их этической или сословной принадлежности, миролюбие и отрицание насилия, концепция всеобщего блага) объективно укрепляет тенденцию к универсализации современного международного права, особенно его координирующую и регулирующую функции. Вместе с тем некоторые специалисты отмечают, что оборотной стороной активизации религиозного фактора являются такие отрицательные моменты, как религиозный фундаментализм, исламистский экстремизм, религиозная нетерпимость, религиозная экспансия, способные нарушить, особенно на религиозном уровне, международную стабильность [28].

Так, в мировой политике влияние ислама проявляется посредством международной деятельности самих мусульманских государств, особенно тех из них, где ислам объявлен государственной религией (арабские страны, Афганистан, Иран, Пакистан, Индонезия), и многочисленных международных организаций, действующих на принципах исламской солидарности, которая ставит своей целью достижение общемусульманской консолидации на религиозной и морально-этической основе ислама. Современная исламская концепция мирового правопорядка во многом учитывает традиционные для ислама правовые представления, в которых право тесно переплетается с морально-религиозными нормами.

В свою очередь, соблюдение сложившейся в современном международном праве системы религиозных прав и свобод, включающей право религиозных объединений участвовать в международных отношениях, составляет одну из основ современного международного правопорядка и гарантирует стабильность мирового сообщества. При всем разнообразии религиозных организаций, участвующих в международных отношениях, их главной отличительной чертой служит религиозная мотивация действий, которые направлены на достижение в рамках мирового сообщества целей и задач, основывающихся на установках и ценностях религиозного и духовного характера.

Исследователи подчеркивают, что международные религиозные организации традиционно уделяют особое внимание выработке и совершенствованию правовых норм и проектов соглашений в вопросах обеспечения прав человека, национальных и религиозных меньшинств, прав семьи и ребенка. Так, мусульманское право традиционно участвовало и участвует в формировании норм и прогрессивном развитии международного права. Обращает на себя внимание миротворческий потенциал ислама, а содержащиеся в Коране призывы к миру и диалогу оцениваются как исламское подтверждение общепризнанного принципа мирного урегулирования споров между всеми государствами. Проблемы мусульманского права, вернее, того, что с ним связано, вызывают в последнее время повышенный интерес. Не последнюю роль играет и то обстоятельство, что именно мусульманское право в отличие от других охватывает все сферы общественной жизни, включает в себя не только юридические нормы, но и неправовые регуляторы, в первую очередь религиозные и нравственные, а также обычаи.

Примечательно, что мусульманское право сформировалось в первые два века существования ислама. С одной стороны, это можно рассматривать как проявление стагнации, а с другой – как надлежащее выполнение своих функций, соответствие потребностям государства и общества. Ряд специалистов считают, что мусульманское право отвечало своему социальному назначению еще и потому, что эволюция мусульманского правосознания находила свое отражение в религиозно-юридических комментариях, которые по-новому истолковывали традиционные положения и принципы шариата, никогда не отвергая их прямо и не изменяя их привычного звучания [29]. Отличительная черта мусульманского права – его разнообразие, широкая гамма религиозных и национальных форм, тесное взаимодействие с местными традициями и обычаями, сочетание в нем как детализированных индивидуальных решений с общими принципами, так и стабильности и постоянства с гибкостью и способностью изменяться во времени [30].

В международно-правовых доктринах ислама особое внимание уделяется проблеме прав человека. В свою очередь, исламская концепция прав человека нашла свое выражение в ряде документов авторитетных исламских организаций, таких как Всеобщая исламская декларация прав человека, Каирская декларация о правах человека в исламе.

Деятельность международных организаций отражает взаимосвязь ислама с государственной политикой. В качестве одних из главных целей ставятся ускорение интеграции мусульманских государств и повышение роли ислама в мировом сообществе. В свое время вторжение источников права европейского типа произошло во все исламские страны, естественно, при этом кое-что было воспринято от европейских кодификаций. Можно сказать, произошло некоторое уменьшение роли мусульманского права, в то же время нельзя не отметить активизацию политической жизни мусульманских стран, повышение значения ислама как в этих странах, так и в мире в целом.

 

4. Основные концептуальные положения международного уголовного права

 

Международное уголовное право, как образно замечают исследователи, – «поздний ребенок» системы международного права. До конца XIX в. его нормы были «редким гостем» в доктрине, а также среди объектов международно-правовых договоров и международно-правовой практики [31]. Так, до Нюрнбергского и Токийского процессов само понятие «международное преступление» в международном праве фактически отсутствовало [32]. После их завершения международное сообщество приняло меры по криминализации ряда деяний и отнесению их к юрисдикции Международного уголовного суда.

Резолюцией 177 (II) от 21 ноября 1947 г. Генеральная Ассамблея ООН учредила Комиссию международного права и поручила ей составить проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества. В 1954 г. Комиссия представила на рассмотрение Генеральной Ассамблее ООН проект Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества (так называемый Проект четырех статей) и два новых проекта Кодекса преступлений против мира и безопасности человечества 1991 г. («Проект 20 статей») и Проект 1996 г. [33].

В этих документах содержатся многочисленные концептуальные положения международного уголовного права и своеобразная «особенная» часть, где осуществлена неофициальная кодификация и сформулированы составы наиболее опасных международных преступлений, к которым отнесены агрессия, геноцид, систематическое и массовое нарушение прав человека, некоторые военные преступления, международный терроризм и незаконный оборот наркотических средств [34].

Наряду с определением принципов международного уголовного права, понятий и составов конкретных преступлений в проекте Кодекса содержится ряд норм о процессуальном порядке его применения. Среди них исследователи особо выделяют статью 8 («Установление юрисдикции»), которая гласит, что без ущерба для юрисдикции международного уголовного суда каждое государство-участник принимает такие меры, которые могут быть необходимы, для установления своей юрисдикции в отношении преступлений.

Проектом Кодекса предусмотрены два режима установления юрисдикции международного уголовного суда для решения вопросов об ответственности и наказании лиц за перечисленные преступления. Первый режим предусматривает конкурирующую юрисдикцию национальных судов и международного уголовного суда в отношении преступлений геноцида, преступлений против человечности, преступлений против персонала ООН и военных преступлений. Второй режим предусматривает исключительную юрисдикцию международного уголовного суда в отношении преступления агрессии, с единственным исключением для национальной юрисдикции государства, которое совершило агрессию.

В период многолетней разработки и обсуждения проекта Кодекса предложенные в нем правила о конкурирующей юрисдикции национальных судов и международного уголовного суда, хотя еще и не учрежденного, были закреплены как обязательные в некоторых международных договорах [35].

До подписания Римского статута Международного уголовного суда имелись лишь два действующих международных договора, которые прямо предусматривают возможность преследования и наказания правонарушителей международным уголовным судом. Во-первых, это Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г., в соответствии с которой «лица, обвиняемые в совершении геноцида или других перечисленных в статье III деяний, должны быть судимы компетентным судом того государства, на территории которого было совершено это деяние, или таким международным уголовным судом, который может иметь юрисдикцию в отношении Сторон настоящей Конвенции, признавших юрисдикцию такого суда» [36]. Во-вторых, это Международная конвенции о пресечении преступления апартеида и наказании за него от 30 ноября 1973 г. Согласно ее положений «лица, которым предъявлено обвинение в совершении актов, перечисленных в статье II настоящей Конвенции, могут предаваться компетентному суду любого государства – участника настоящей Конвенции, которое может приобретать юрисдикцию над личностью обвиняемых, или международному уголовному трибуналу, который может располагать юрисдикцией в отношении тех государств-участников, которые согласятся с его юрисдикцией» [37].

Оба эти документа, относя преступления геноцида и апартеида к юрисдикции международного суда, отводят определенную роль деятельности национальных (внутригосударственных) судов в деле преследования и наказания лиц, совершивших такие преступления. Тем самым этими документами допускается конкурирующая, а не исключительная юрисдикция международного уголовного суда.

Ученые полагают, что криминализацией на международном уровне этих и некоторых других преступлений, а также установлением конкурирующей юрисдикции длительное время и ограничивалась правовая база деятельности международного уголовного суда, но лишь ее материально-правовая составляющая [38]. К реальному формированию организационно-правовых (судоустройственных) и процессуально-правовых (судопроизводственных) основ деятельности постоянного Международного уголовного суда длительное время приступить не удавалось. Это обстоятельство не явилось препятствием для учреждения и деятельности на основе достижений доктрины, а также опыта правового регулирования Нюрнбергского и Токийского трибуналов, иных институтов международной уголовной юстиции.

 

5. Международное обязательственное право и основные способы реализации международных договорных обязательств в национальных правовых системах

 

С точки зрения международного права, как подчеркивает Д.Б. Левин, существует обязанность государства выполнить ту или иную норму международного права, а та государственно-правовая форма, в которой происходит это выполнение, есть в международном плане questio facti, а не questio juris [39]. Действительно, государства, будучи свободными не только в установлении порядка и выборе способов реализации международных договорных обязательств, но и в определении места, которое отводится международным договорам в национальной правовой системе, не свободны в выборе основы для разрешения коллизий между нормами внутреннего права и международными договорами. «Особенность международного права состоит в том, – подчеркивает К. Экономидес, – что оно, юридически связывая государства, оставляет на их усмотрение способы осуществления норм международного права в рамках своих национальных правовых систем. Поэтому государствам необязательно, по крайней мере, официально, признавать верховенство международного права над национальным правом, но они должны обеспечить полное соблюдение международного права теми способами, которые они сами определят» [40].

Государства по-разному конкретизируют порядок взаимодействия национального права и международных договоров, используют разные способы для реализации международных договорных обязательств в своих правовых системах, различным образом определяют статус международных договоров в национальном праве, их место в иерархической системе источников внутригосударственного права (т.е. положение в зависимости от юридической силы акта) [41]. Способ реализации международных договорных обязательств в значительной мере зависит от того, рассматривается ли данный договор (договорное положение) в качестве самоисполнимого или несамоисполнимого.

Исследователи обращают внимание на тесную взаимосвязь способа внутригосударственного осуществления международных договорных обязательств, места, которое отводится международным договорам в иерархической системе источников внутригосударственного права, и подхода к проблеме «самоисполнимости», «непосредственной применимости» международных договоров (договорных положений). Как им представляется, именно этими тремя составляющими в значительной степени определяется порядок взаимодействия национального права и международных договоров, именно от них зависит практика реализации международных договорных обязательств в национальной правовой системе, та государственно-правовая форма, в которой происходит выполнение международных договоров [42].

В зависимости от того, какие способы преимущественно используются для реализации международных договорных обязательств в национальных правовых системах, государства Б.И. Осьминин разделяет государства на три группы [43].

1. Государства, где международный договор автоматически, без необходимости издания дополнительных актов законодательного или административного характера (обычно лишь при условии опубликования в официальном издании), инкорпорируется в национальную правовую систему, т.е. становится ее составной частью. Отсутствие необходимости принимать акты законодательного или административного характера для придания действия положениям международных договоров во внутригосударственной сфере обусловлено, как правило, конституционной нормой или практикой, признающей международные договоры частью национальной правовой системы. Международные договоры инкорпорируются во внутригосударственное право либо вследствие подписания без условия о ратификации, принятии или утверждении, либо вследствие ратификации, принятия, утверждения или присоединения. Инкорпорация происходит с момента вступления договора в силу для государства. Дополнительным условием является официальное опубликование договора. Такой способ реализации международных договорных обязательств условно именуется «автоматической интеграцией» [44]. При этом признается возможность прямого действия международных договоров во внутригосударственной сфере, непосредственного применения договорных положений для регулирования внутригосударственных отношений в том случае, если договором устанавливаются правила иные, чем те, которые предусмотрены национальным законодательством, а соответствующие договорные положения рассматриваются как самоисполнимые.

Как неоднократно отмечалось, Конституция России (ч. 4 ст. 15), определяя порядок взаимодействия внутригосударственного и международного права, устанавливает, что общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора. Положения о порядке взаимодействия внутригосударственного и международного права составляют в совокупности с иными положениями, включенными в главу 1 Конституции, основы конституционного строя государства. Никакие другие положения Конституции не могут противоречить основам конституционного строя (ч. 2 ст. 16), а любое изменение главы 1 означает замену прежней Конституции новой (ст. 135). Таким образом, международные договоры Российской Федерации наряду с общепризнанными принципами и нормами международного права являются составной частью ее правовой системы (ч. 4 ст. 15 Конституции, п. 1 ст. 5 Федерального закона «О международных договорах Российской Федерации»). Это означает, что если Российская Федерация становится участником международного договора, то с момента вступления его в силу для Российской Федерации договор автоматически – без необходимости издания дополнительных актов законодательного или административного характера – инкорпорируется в национальную правовую систему

2. Государства, где вступивший в силу международный договор не становится частью национального права, автоматически не инкорпорируются в национальное право [45]. Здесь в целях реализации международных договорных обязательств в национальной правовой системе необходимо принятие отдельного законодательного или административного акта (в зависимости от характера предусмотренных в договоре обязательств), материально воспроизводящего в той или иной форме содержание международного договора, т.е. устанавливающего нормы, соответствующие правилам, установленным в договоре, и тем самым придающего его положениям, осуществление которых должно происходить на национальном уровне, действие во внутригосударственной сфере, в то время как сам договор не имеет силы в национальном праве, не может быть непосредственно применен во внутригосударственных отношениях. Юридическую силу в национальном праве приобретают именно инкорпорационные акты, а не сами международные договоры. Такой способ реализации международных договорных обязательств условно обозначается как «материальная инкорпорация» [46]. Лишь те международные договоры, реализация которых в национальной правовой системе может быть осуществлена на основе действующего законодательства, не нуждаются в инкорпорационных актах.

К государствам, реализующим международные договорные обязательства посредством материальной инкорпорации, относят Великобританию, Канаду, Австралию, Ирландию, Израиль, Швецию, Данию, Норвегию.

3. Государства, где превалирует формальный (процедурный) способ инкорпорации [47]. Для того, чтобы вступивший в силу международный договор приобрел силу норм внутригосударственного права, стал частью национальной правовой системы в государствах, относящихся к третьей группе, необходим, в отличие от стран, автоматически интегрирующих международные договоры в национальное право, акт иной, чем подписание, ратификация, принятие, утверждение или присоединение. Такой акт, санкционируя применение международного договора во внутригосударственной сфере, придавая силу закона или соответствующего административного решения положениям договора, имеет не материальный, а чисто процедурный характер. Внутригосударственное санкционирование находит свое воплощение в законе, предусматривающем согласие парламента на ратификацию международного договора, или в соответствующем административном решении. Если для заключения международного договора необходимо согласие парламента, то соответствующий закон рассматривается как выполняющий двойную функцию. Он разрешает ратификацию договора и одновременно вводит его (после вступления в силу и опубликования в официальном издании) в национальную правовую систему. Это относится и к соответствующему административному решению. Такой способ реализации международных договорных обязательств условно обозначается как «формальная» или «процедурная» инкорпорация. Если в странах, которые придерживаются принципа «материальной» инкорпорации международных договоров, частью национального права становятся не сами договоры, а только воспроизводящие их в той или иной форме внутригосударственные акты, содержащие свои собственные, хотя и основанные на положениях договора, материальные нормы, то в странах, реализующих международные договорные обязательства путем «формальной» инкорпорации, для включения международного договора в национальную правовую систему требуется лишь имеющее процедурный характер предписание, обязывающее к применению данного договора. Это, возможно, объясняется тем, что конституции указанных государств не содержат положений, признающих международные договоры частью национальных правовых систем и определяющих место в них договоров. Поэтому в каждом отдельном случае необходимо внутригосударственное санкционирование применения международного договора в рамках национальной правовой системы, включая определение статуса в ней договора.

К государствам, придерживающимся принципа формальной (процедурной) инкорпорации, относят Германию, Австрию, Италию, Финляндию, Грецию, Японию.

 

6. Международное морское право и нотариальная деятельность

 

Межгосударственные отношения, связанные с освоением и использованием пространств и природных ресурсов Мирового океана, регулируются международным правом, прежде всего нормами одной из его важнейших отраслей – международного морского права [48].

Дно Мирового океана за пределами национальной юрисдикции (т.е. за пределами континентального шельфа прибрежного государства) составляет международный район морского дна, который Конвенцией 1982 г. обозначен термином «Район» [49]. В развитие регулирования деятельности в Районе было принято Соглашение от 28 июля 1994 г. об осуществлении части XI Конвенции ООН по морскому праву 1982 г. Вся деятельность в Районе контролируется специальным органом – Международным органом по морскому дну.

Вопрос, по какому пути пойдет дальнейшее развитие правопорядка в Мировом океане, будут ли, прежде всего, задействованы уже известные и новые политико-правовые формы (с учетом эволюции механизмов ООН) или неизбежна цепь столкновений между странами и группами стран, остается, по мнению исследователей, открытым [50]. Это, естественно, делает востребованным прогнозирование как самих международных морских отношений, так и их международно-правового регулирования и, соответственно, дальнейшего совершенствования методологии, методов и средств научного политического (геополитического) и международно-правового прогнозирования [51].

За последнее время в работах ведущих российских специалистов по международному морскому праву можно обнаружить появление отдельных прогнозных оценок, связанных с дальнейшими направлениями развития отрасли международного права в целом [52]. Имеет также место выделение прогнозных тенденций по отдельным, конкретным и наиболее актуальным проблемам международно-правового регулирования межгосударственных морских отношений, их конкретным политико-правовым аспектам. В частности, связанным с правопритязаниями государств на морские природные ресурсы [53].

К указанным проблемам обращался и автор монографии  в своих научных исследованиях [54]. В частности, им анализировались вопросы сотрудничества государств по обеспечению безопасности мореплавания, которая осуществляется главным образом в рамках Международной ассоциации классификационных обществ (МАКО) и Международной морской организации (ИМО); на национальном уровне эту работу выполняет соответствующее классификационное общество (в России – Российский морской регистр судоходства (РМРС), который разработал и постоянно дополняет и совершенствует систему проектирования, постройки и эксплуатации морских судов, в том числе присвоения класса морским судам.

В частности, одним из конкретных результатов деятельности Международной морской организации стал Международный кодекс по управлению безопасной эксплуатацией судов и предотвращению загрязнения, разработанный совместно Комитетом по безопасности на море и Комитетом по защите морской среды и принятый Резолюцией Международной морской организации (ИМО) № А 741 (18) от 4 ноября 1993 г. [55].

Одним из важнейших действий по закреплению доказательств, необходимых для полного и всестороннего расследования морских аварий, является заявление морского протеста капитаном аварийного судна. Согласно ст. 394 Кодекса торгового мореплавания Российской Федерации в случае, если во время плавания или стоянки судна имело место происшествие, которое может явиться основанием для предъявления к судовладельцу имущественных требований, капитан судна в целях обеспечения доказательств должен сделать заявление о морском протесте [56]. Морской протест имеет целью обеспечить, насколько это возможно, полную информацию относительно обстоятельств происшествия и причин, вызвавших его, в том числе информацию об ущербе и о принятых по предотвращению или уменьшению ущерба мерах.

Заявление о морском протесте, как известно, делается в порту Российской Федерации – нотариусу, в иностранном порту – должностному лицу консульского учреждения Российской Федерации или компетентному должностному лицу иностранного государства в порядке, установленном законодательством соответствующего государства. Заявление о морском протесте должно иметь место, если происшествие произошло в порту, в течение 24 часов с момента происшествия; во время плавания судна – в течение 24 часов с момента прибытия судна или капитана судна в первый порт после происшествия. В подтверждение обстоятельств, изложенных в заявлении о морском протесте, капитан судна одновременно с заявлением либо в срок не более чем семь дней с момента своего прибытия или прибытия судна в порт, или происшествия, если оно имело место в порту, обязан представить нотариусу или должностному лицу консульского учреждения Российской Федерации либо компетентному должностному лицу иностранного государства для ознакомления судовой журнал и заверенную капитаном судна выписку из судового журнала. В случае гибели судового журнала в заявлении о морском протесте должны быть изложены обстоятельства и причины гибели судового журнала. Нотариус или должностное лицо консульского учреждения Российской Федерации на основании заявления капитана судна, данных судового журнала, опроса капитана судна и в случае необходимости других членов экипажа судна составляет акт о морском протесте и заверяет его своей подписью и гербовой печатью.

Впрочем, автор данной статьи обращал внимание в юридической литературе, что при нецелесообразности урегулирования конфликта на месте (например, при столкновении морских судов) капитану необходимо направить капитану другой стороне заявление о его ответственности за повреждения [57]. Однако аналогичное заявление может последовать и от капитана другого столкнувшегося судна. В этом случае российский капитан на соответствующем заявлении должен сделать пометку «только получение», поставить свою подпись и дату и копию заявления вернуть на другое судно. Принципиально важно, что подписание «чужого» заявления без указанной пометки (only receive) трактуется судебными и арбитражными органами как признание ответственности. Кроме того, капитан российского судна должен предложить капитану другого судна подписать соглашение о рассмотрении спора в Морской арбитражной комиссии в г. Москве.

Как думается, изложенное представляет собой дополнительный пример необходимости создания системы межнационального взаимодействия нотариусов как между собой, так и с другими органами и структурами, ибо только в этом случае могут быть обеспечены надлежащие условия для расследования морских аварий и, следовательно, их максимальной превенции в будущем.



[1] См.: Туганов Ю.Н. Некоторые аспекты определения места военного права в правовой системе России // Росс. судья. – М., 2006. № 4. С. 33.

[2] См.: Туганов Ю.Н. Указ. соч. С. 34.

[3] См., напр. подробнее: Каменко И.А. Метод правового регулирования и его место в системе понятий теории государства и права // История гос. и права. – М., 2008. № 1. С. 22.

[4] См.: Братусь С.Н. О предмете советского гражданского права // Совет. гос. и право. – М., 1940. № 1. С. 36–39.

[5] См.: Сорокин В.Д. Метод правового регулирования: теоретические проблемы. – М., 1976; Он же. Единый предмет правового регулирования определяет и единый метод // Юридическая мысль. – М., 2001. № 5; Он же. Правовое регулирование: предмет, метод, процесс. – СПб., 2003.

[6] Черенкова Е.Э. Система права и система законодательства Российской Федерации: понятие и соотношение: Автореф. дисс. ...канд. юрид. наук. – М., 2006. С. 9.

[7] См.: Мартынов В.Ф., Чернышов С.В. К вопросу о месте метода правового регулирования в системе критериев отраслевой структуризации права // История гос. и права. – М., 2007. № 1. С. 28.

[8] См.: Григонис Э.П. Теория государства и права. – СПб., 2002. С. 115.

[9] См., например: Алексеев С.С. Теория права. – М., 1995. С. 156–157.

[10] Толстой Ю.К. Метод правового регулирования и его исследователи // Правоведение. – М., 1973. № 6. С. 113.

[11] Толстой Ю.К. Указ. соч. С. 113.

[12] Витченко А.М. Метод правового регулирования социалистических общественных отношений. – Саратов, 1974. С. 49–51.

[13] Витченко А.М. Указ. соч. С. 57–60.

[14] См.: Гаврилов В.В. Понятие национальной и международной правовых систем // Журн. рос. права. – М., 2004. № 11. С. 98–112.

[15] Гаврилов В.В. Указ. соч. С. 98–112.

[16] См.: Гаврилов В.В. Понятие национальной и международной правовых систем // Журн. рос. права. – М., 2004. № 11. С. 98–112.

[17] См.: Нешатаева Т.Н. Международные организации и право. Новые тенденции в международно-правовом регулировании. – М., 1998. С. 108–111.

 

[18] Бахин С.В. Субправо (международные своды унифицированного контрактного права). –СПб., 2002. С. 140–141.

[19] Бахин С.В. Указ. соч. С. 142.

[20] Бахин С.В. Субправо (международные своды унифицированного контрактного права). – СПб., 2002. С. 142–144.

[21] См.: Быкова Е.В. Проблемы взаимодействия правовых систем на современном этапе // Международное публичное и частное право. – М., 2008. № 3. С. 23.

[22] Саидов А.Х. Взаимодействие международного права и сравнительного правоведения: вопросы теории и практики // Юрист-международник. – М., 2006. № 4. С. 33.

[23] См.: Марченко М.Н. Объект и предмет сравнительного права // Вестник МГУ. Серия «Право». – М., 1999. № 2. С. 43–54; Автономов А.С. Правовая онтология политики. К построению системы категорий. – М., 1999. С. 12–15; Очерки сравнительного права. – М., 1981. С. 12–40.

[24] См.: Дидикин А.Б. Сравнительно-правовой метод в науке конституционного права // Конституционное и муниципальное право. – М., 2008. № 10. С. 45. См. также: Краснянский В.Э. Метод сравнительного правоведения в советской юридической науке: Автореф. дисс. …канд. юрид. наук. – Л., 1971; Саидов А.Х. Теоретические проблемы советского сравнительного правоведения: Автореф. дисс. ...канд. юрид. наук. - М., 1984; Саидов Р.А. Становление, развитие и применение сравнительно-исторического метода в юридической науке: Автореф. дисс… .канд. юрид. наук. – Ташкент, 1990.

[25] См.: Международное право: Учебник // Международные отношения / Под редакцией Ю.М. Колосова, Э.С. Кривчиковой. – М., 2007. С. 579.

[26] Указ. соч. С. 572.

[27] См.: Быкова Е.В. Проблемы взаимодействия правовых систем на современном этапе // Международное публичное и частное право. – М., 2008. № 3. С. 23.

[28] См.: Международное право: Учебник // Международные отношения / Под редакцией Ю.М. Колосова, Э.С. Кривчиковой. – М., 2007. С. 574.

[29] См.: Саидов А.Х. Сравнительное правоведение. – М., 2000. С. 299.

[30] Саидов А.Х. Указ. соч. С. 308–309.

[31] Волеводз А.Г., Волеводз В.А. К 10-летию учреждения международного уголовного суда. Исторические и международно-правовые предпосылки формирования современной системы международной уголовной юстиции // Международное уголовное право и международная юстиция. – М., 2008. № 2. С. 44.

[32] См.: Трикоз Е.Н. Преступления против мира и безопасности человечества: сравнительный и международно-правовой аспекты. – М., 2007. С. 4–40.

[33] См.: Yearbook of the International Law Commission, 1954. Vol. II. Draft Code of Offences against the Peace and Security of Mankind, 1954 // http://www.un.org/law/ilc/convents; Ежегодник Комиссии международного права. Том II (часть вторая). 1985; Генеральная Ассамблея ООН. Официальные отчеты. Пятьдесят первая сессия. Дополнение № 10 (A/51/10): Доклад Комиссии международного права о работе ее сорок восьмой сессии (6 мая - 26 июля 1996 г.). ООН: Нью-Йорк, 1996. С. 24–124.

[34] См. подробнее: Лукашук И.И. 48-я сессия Комиссии международного права ООН // Московский журнал международного права. – М., 1997. № 2. С. 181–185.

[35] См.: Лукашук И.И. Указ. соч. С. 181–185.

[36] Конвенция о предупреждении преступления геноцида и наказании за него от 9 декабря 1948 г. // Ведомости Верховного Совета СССР. 22 июня 1954 г. № 12. Ст. 244.

[37] См.: Международная конвенции о пресечении преступления апартеида и наказании за него от 30 ноября 1973 г. // Сборник действующих договоров, соглашений и конвенций, заключенных СССР с иностранными государствами. Вып. XXXII. – М., 1978. С. 58–63.

[38] Лукашук И.И. 48-я сессия Комиссии международного права ООН // Московский журнал международного права. – М., 1997. № 2. С. 181–185.

[39] Левин Д.Б. Актуальные проблемы теории международного права. – М., 1974. С. 244.

[40] Economides C. Projet d,etude comparative des solutions nationales sur la question des rapports entre le droit international et le droit interne et recommandations y relatives // Les rapports entre le droit international et le droit interne. Conseil de l,Europe. 1994. P. 105.

[41] См.: Осминин Б.И. Способы реализации международных договорных обязательств в национальных правовых системах // Юрист-международник. – М., 2008. № 2. С. 34.

[42] Там же.

[43] См. подробнее: Осминин Б.И. Принятие и реализация государствами международных договорных обязательств. – М., 2006.

[44] См.: Expression of consent by states to be bound by a treaty. Analytical report and country reports. Committee of legal advisers on public international law (CAHDI). Counsel of Europe. CAHDI (2001) 3. Strasbourg, 23 January 2001. Part I: Analytical report. P. 74–77.

[45] См.: Осминин Б.И. Способы реализации международных договорных обязательств в национальных правовых системах // Юрист-международник. – М., 2008. № 2. С. 34.

[46] Expression of consent by states to be bound by a treaty. Part I: Analytical report. P. 74–76, 79.

[47] См. подробнее: Осминин Б.И. Принятие и реализация государствами международных договорных обязательств. – М., 2006.

[48] См.: Овлащенко А.В. Международное морское право и формирование морской политики Европейского союза: проблемы взаимодействия // Международное публичное и частное право. – М., 2007. № 5. С. 55.

[49] Вылегжанин А.Н., Гуреев С.А., Иванов Г.Г. Международное морское право: Учебное пособие // Отв. ред. С.А. Гуреев. – М., 2003. С. 164.

[50] См.: Овлащенко А.В. Указ. соч. С. 55.

[51]См. подробнее: Овлащенко А.В. Правопорядок в Мировом океане: политико-правовые тенденции развития // Научные труды. Российская академия юридических наук. Вып. 4. Т. 2. – М., 2004. С. 333–338; Овлащенко О.В. Экспертные оценки в прогнозировании межгосударственных споров, связанных с морским недропользованием // Российский ежегодник международного права 2005. – СПб., 2006. С. 351–354; О роли экспертных оценок в прогнозировании межгосударственных морских споров (к постановке вопроса) // Транспортное право. – М., 2006. № 1. С. 16–19; Международное морское право и геополитика Мирового океана: теоретико-прикладные вопросы прогнозирования // Транспортное право. – М., 2006. № 4. С. 2–7; Курсом в НАТО и ЕС: страны Балтии на контрагалсах морской политики // Мировая экономика и международные отношения. 2007. № 4. С. 33–39; Морская политика Европейского союза // Мировая экономика и международные отношения. – М., 2007. № 7. С. 33.

[52] См., например: Колосов Ю.М. Вклад СССР в становление современного международного права // Россия и международное право: Материалы международной конференции, посвященной 100-летию Ф.И. Кожевникова / Под ред. А.Н. Вылегжанина, Ю.М. Колосова, Э.С. Кривчиковой. – М., 2006. С. 42–43; Вылегжанин А.Н. Правовой режим подводных трубопроводов (некоторые аспекты международного и российского права) // Московский журнал международного права. Специальный выпуск «Энергетика и право: трубопроводный транспорт». – М.,  2006. Май. С. 121.

[53] См.: Ковалев А.А. Современное международное морское право и практика его применения. – М., 2003. С. 350; Вылегжанин А.Н. Правовой режим недр дна Северного Ледовитого океана // Нефть. Газ. Право. – М., 2006. № 1. С. 52.

[54] См.: Ралько В.В. Правовые проблемы расследования морских аварий. – М., 2002. С. 13.

[55] См.: Международный кодекс по управлению безопасной эксплуатацией судов и предотвращению загрязнения // ММО. Ассамблея. 18 Сессия. Резолюция и другие решения. – Л., 1994.

[56] Кодекс торгового мореплавания Российской Федерации от 30 апреля 1999 г. № 81-ФЗ // СЗ РФ. 1999. № 18. Ст. 2207.

[57] См.: Ралько В.В. Правовые проблемы расследования морских аварий. – М.: ВНИРО, 2002. С. 59.


Вернуться


© Федеральная нотариальная палата, 2006-2012

Пишите нам:info@notariat.ru Web-редактору: web@notariat.ru

Разработка сайта и дизайн «ИнфоДизайн» © 2006
Rambler's Top100