Официальный сайт небюджетного нотариата Российской Федерации
 Главная
Информбюро
Нотариат
ФНП
Теория и практика
Нотариальный вестник
Гостиная
Избранное
 
Архив

Особенности интеграционного процесса и общий вектор модернизации российской правовой системы

25.01.2010

В.В. Ралько,

нотариус г. Москвы,  президент Московской городской нотариальной палаты,

доцент Московской государственной юридической академии,  кандидат юридических наук

 

 

1. Россия: трансформация «романо-германского варианта» правовой системы

 

Аннотация:

Автор обращает внимание на процесс трансформации "романо-германского варианта" правовой системы в России и анализирует специфику и модернизацию российской правовой системы.

 

Annotation:

Vasily Ralko. Features of the integration process and the general direction of modernization of the Russian legal system. The author draws attention to the process of transformation "Romano-Germanic variants of" legal system in Russia and examines the specifics and the modernization of the Russian legal system.

 

Ключевые слова: российская правовая система, романо-германская правовая семья, судебный прецедент

Keywords: Russian legal system, the Romano-Germanic legal family, judicial precedent

Не вызывает принципиальных возражений утверждение исследователей о том, что современная Россия вступила в новое тысячелетие, переживая сложный процесс коренных преобразований, которые начались в конце 80-х гг. ХХ в. во всех сферах жизни общества: экономической, политической, социальной, идеологической, правовой [1]. Соответственно, произошедшие вслед за ними фундаментальные сдвиги в общественном сознании и в функционировании правовых институтов выявили недостаточную методологическую разработанность стратегии правового реформирования современного общества, а, следовательно, и стратегии построения «правовой государственности» в Российской Федерации.

Автор полагал бы необходимым обратить внимание на то обстоятельство, что российскую правовую систему традиционно «отожествляют» с романо- германской. Среди признаков, сближающих ее с последней, в научной литературе выделяется, к примеру, «доктринальный характер права» [2]. Рассматривая доктрину в широком смысле не только как систему идей и взглядов, формирующих целостное представление о предмете и явлении, но и как научные труды юристов-теоретиков и практиков, посвященные рассмотрению той или иной социально значимой юридической проблемы, различные мнения экспертов, комментарии законодательных актов, многие авторы исходят из того, что как в российском правотворчестве и правоприменении, так и в аналогичных процессах большинства западных стран доктрина выступает одним из неформальных источников права и играет важную роль в правогенезе. Однако автор не считает возможным в полном объеме разделить указанную позицию, ибо находит ее, с учетом реальной ситуации в сфере законотворчества, излишне оптимистичной.

Имеет место, как известно, приоритет закона перед судебным прецедентом. В романо-германской правовой семье прецедент как источник права (вторичный, а не первичный, реальный фактический, а не формальный), хотя и признается, но как продукт судейского правотворчества, осуществляемый не иначе, как в рамках закона. В России данная проблема пока окончательно не урегулирована [3]. В отечественном правоведении и юриспруденции ведутся дискуссии и сохраняется неопределенность в отношении самого факта существования прецедента как источника права в правовой системе России, а, следовательно, и его взаимосвязи с другими источниками права, и в первую очередь с законом.

По мнению автора, наиболее убедительной в этом вопросе является позиция М.Н. Марченко [4]. Он справедливо отмечает, что, несмотря на то, что в последние десятилетия в зарубежной и, отчасти, отечественной литературе, посвященной проблемам глобализации, а также взаимосвязи и взаимодействия различных правовых семей и систем, повышенное внимание уделяется их «нарастающей» общности, их дальнейшему «сбли­жению» (конвергенции) и даже формированию на их основе единой «глобальной юриспруденции», единого «глобального сообщества судов» и единой «космополитической концепции юрисдикции», особый интерес исследователей вызывает не столь­ко их единообразие, сколько их различия [5].

Весьма показательными, как отмечает М.Н. Марченко, в этом отношении яв­ляются исследования, проводящиеся в сфере су­дейского права вообще и его источников – судебных прецедентов, в частности.

Так, в правовой системе современной Герма­нии «прецедент» (prajudiz) обычно означает любое предыдущее судебное решение, имеющее какое-либо отношение к рассматриваемому делу [6]. При этом хотя и предполагается, что в данном решении заложен «определенный элемент его обязательности» для других судов, рассматривающих аналогичные де­ла, но вместе с тем в процессе его использования в качестве источника права и применения его понятия в научно-правовых исследованиях нет ничего определенного ни относительно природы, ни относительно характера и юридической силы. Вместе с тем в сфере конституционного права прецеденты, как показывает практика, играют решающую роль. Особый характер этой роли обусловлен главным образом тем, что в соответствии с действующим законодательством федеральному Конституционному Суду приданы такие полномочия, которые позволяют ему принимать решения, имеющие общеобязательный характер. Широкое использование прецедента в конституционном праве Германии отнюдь не означает его полного отсутствия в других отраслях права. Затрагивая данный вопрос, исследователи отмечают, что «в Германии прецеденты имеют важ­ное значение фактически во всех отраслях права, но эта их «важность» весьма различна в каждой отрасли права». В частности, в ряде институтов трудового права они изначально доминировали и играли ведущую роль, а в административном праве их значение было незначительным [7].

В Испании прецедент обычно понимается как предыдущее судебное решение, которое обязывает суды сле­довать ему при рассмотрении аналогичных дел и принятии всех последующих решений. Такое понимание прецедента весьма близко стоит к классическому представлению о прецеденте, сло­жившемуся в системе общего права. Однако имеет место принципиально важная оговорка, суть которой заключается в том, что в ис­панской правовой системе и «в правовой культуре» этой страны, в отличие от стран общего права, в настоящее время действует, наряду с фактическим и доктринальным признанием прецедента, принцип, многократно подтвержденный Конституционным судом, согласно которому «судья связан статутным правом, а не прецедентом». [8]

В Италии прецедент, как указывает М.Н. Марченко,  используется, с одной стороны (в широком смысле), в виде «любого предше­ствующего судебного решения, имеющего с опреде­ленной долей вероятности какое-либо отношение к любому, в последующем рассматриваемому делу», а, с другой стороны (в узком смысле), в виде «предшествующего судебного решения, имеюще­го отношение лишь к аналогичному ему, в после­дующем рассматриваемому делу» [9]. В правовой системе современной Италии исторически сложилось так, что первоначально прецедент, а вместе с ним и все судейское право широко стали внедряться в сферу регулирования общественных отношений, относящихся к предмету гражданского права. В настоящее время фактически уже не существует сколько-нибудь значительного различия между сферами и отраслями правовой системы страны с точки зрения периодичности и важности использования в них прецедентов. Последние играют примерно одинаковую роль в каждой отрасли права и в каждой судебной инстанции итальянской системы.

В правовой системе Франции «предпочтение» прецеденту отдается преимущественно в административном праве, которое, по свидетельству специалистов данной отрасли права, в основном базируется на прецедентах. Это не означает, разумеется, что в данной отрасли права нет вообще статутов, которые регулируют различные сферы деятельности публичной администрации. Данную отрасль права формирует бесчисленное множество императивных норм, содержащихся в огромном количестве существующих статутов. Дело заключается, однако, в том, что они не образуют системы норм, наподобие той, которая имеет место в кодифицированных актах, а также не создают каких-либо общих принципов. Правовая доктрина современной Франции исходит из того, что прецедент как таковой – это не что иное, как ранее принятое по сходному случаю или в сходных обстоятельствах с рассматриваемым делом судебное решение. В более уточненном и «развернутом» виде прецедент рассматривается в одних случаях («в строгом смысле») как «решение более высокой судеб­ной инстанции по отношению к нижестоящим судам», которое, не имея правового характера и юридически не обязывая их следовать данному решению, выступает, тем не менее, в виде весьма авторитетного и трудно переоценимого по своей значимости фактора, с которым не могут не счи­таться и не учитывать в своей повседневной деятельности все нижестоящие суды. В других случаях прецедент (в «менее строгом смысле») представляется в виде решения любого судебного органа, включая нижестоящие суды, принятого в сходных обстоятельствах и по сходному делу, которое может служить в качестве положительной или, наоборот, отрицательной модели при рассмотрении аналогичных дел [10].

В правовой системе Австрии признание прецедента в качестве источника права ассоциируется, по заключению исследо­вателей, со стремлением рассматривать «юридическую практику в качестве своеобразного катализатора», создающего основу для развития обычного права и весьма важного фактора, способствующего формированию в сфере частно­правовых отраслей так называемой слабой страты права (schwachere Rechtsschicht).

В правовой теории и юридической практике Норвегии судебный прецедент («prejudicat») как многозначное явление и соответствующее ему понятие рассматривается, во-первых, в смысле ех ante, т.е. в виде обычного судебного решения безотносительно того, оказывает ли оно какое-либо влияние или не оказывает на все последующие, аналогичные ему решения. Во-вторых, в виде решения судебных органов, которое рассматри­вается и используется в смысле ex post, т.е. в виде предыдущего решения суда, которое оказывает влияние фактически на все последующие его ре­шения по аналогичным делам. И, в-третьих, в смысле решения Верховного суда, которое рассматривается как «в определенной степени обязательное для нижестоящих судов при рассмотрении и решении ими соответствующих дел» [11].

В целом, применительно к правовым системам сканди­навских стран многие исследователи подчеркивают, что «судебные решения, в соответствии со скандинавской правовой традицией, всегда наде­лялись статусом источника права», и обращают особое внимание на то, что судебные прецеденты как вторичные источники права имеют «слабо связующий» характер, что содержание их складывается из «полузаконодательных норм» (semi-legislated norms) и что по своей форме они находятся между писаным (статутным) и неписаным (обычным) правом [12].

В правовой системе Дании, где в формально-юридическом плане не только нижестоящие суды, по утверждению авторов, занима­ющихся проблемами судейского права, не связаны создаваемым высшими судебными инстанциями прецедентом, но «даже Верховный суд страны (Hoge Road) не считает обязательным для себя соблюдение своих собственных решений», судебный прецедент фактически воспринимается и используется как своеобразный источник права, имеющий «значительный юридический вес» [13]. Особая значимость при этом, по вполне понятным причинам, придается решениям Верховного суда, которые при многократном и непрерывном следовании их нижестоящими судами постепенно приобретают характер объективного права, выступающего в форме обычая и обладающего юридической силой обычая.

Резюмируя изложенное, М.Н. Марченко находит дискуссионным вопрос о том, в какой мере и в какой форме осуществляется это признание прецедента в качестве источника права, и необходимо ли в связи с этим признанием вносить коррективы в существующую теорию источников права [14]. Признавая в целом фактическое существование прецедента как источника романо-германского права, исследова­тели данного феномена по-разному оценивают как сам факт признания прецедента, так и его значение в системе романо-германской правовой семьи [15]. Так, например, в отличие от Австрии и Дании, в правовых системах Финляндии, Швеции и некоторых других стран романо-германского права прецедент практически воспринимается не только как фактический источник права, но и как показатель (свидетельство) существующей в этих странах тенденции усиления роли решений вышестоящих, а точнее, высших судебных органов, для нижестоящих судебных инстанций, которые все чаще воспринимают эти решения как обязательные [16].

Среди специфических черт и особенностей прецедента в системе романо-германского права следует назвать его «дифференцированный», своего рода «избирательный» характер применительно к различным отраслям права. В каждой правовой семье как в целом, так и на уровне отдельных составных частей (отдельных отраслей права) прецедент играет далеко не одинаковую роль. В научной литературе верно отмечается, что роль прецедента в одних сферах права весьма существенно отличается от его значимости в других отраслях.

Рассуждая о далеко неодинаковой роли прецедента романо-германской правовой семьи в различных отраслях права по сравнению с прецедентом – доминирующим источником англо-саксонского права, М.Н. Марченко замечает, что вопрос о его «внедрении» в ту или иную отрасль права и его значение для каждой отдельной отрасли права в различных правовых системах решается весьма дифференцированно и строго «индивидуально» [17]. Так, например, в правовой системе Швеции прецедент в гораздо большей степени применяется в сфере коммерческого права и значительно реже – в области конституционного и уголовного права. Кроме того, данный исследователь подчеркивает, что ни в одной из стран романо-германской правовой семьи нет специального закона или подзаконного акта, которые бы официально, формально-юридически определял статус прецедента, его место и роль как фактического источника права, а также устанавливал его юридическую силу. Таким образом, суще­ствует своего рода «юридический баланс» между формальным непризнанием прецедента, с одной стороны, и отсутствием запрета на его неограниченное практическое использование, с другой.

В этом плане представляется уместным отметить, что такой своеобразный политико-правовой «компромисс» можно наблюдать и в современной российской действительности. С одной стороны, ни в одном нормативном правовом акте не установлен статус судебного прецедента, с другой – оно все более и более активно начинает использоваться и, как думается, применительно к актам Конституционного Суда Российской Федерации – даже, зачастую, «доминировать» над законом. Более того, аналогичную деятельность, хотя, конечно, и не в сопоставимых масштабах осуществляют и арбитражные суды, а также суды общей юрисдикции. В частности, исследователи обращают внимание на обязанности суда вынести решение и дать ответ по любому возникшему на практике вопросу, не дожидаясь, пока законодатель примет в соответствии с Конституцией Российской Федерации необходимые законы, устранив тем самым противоречия и пробелы в праве [18]. Суд не освобождается от вынесения решения по делу, ссылаясь на неполноту, неясность и противоречивость закона, а разрешает спор и преодолевает противоречия, пробелы в правовом регулировании. Данная позиция зафиксирована, к примеру,  в ч. 3 ст. 11 Федерального закона «Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации», содержащей положение, что в случае отсутствия закона, регулирующего спорное отношение, суд применяет закон, регулирующий сходные отношения, а при отсутствии такого закона исходит из общих начал и смысла гражданского законодательства. Аналогичная норма содержится и в ст. 6 Федерального закона «Гражданский кодекс Российской Федерации».

Соответственно, вопрос о том, является ли судебная практика источником нормотворчества, становится все более и более актуальным для российских правоприменителей. Как известно, в Союзе ССР господствовало мнение, что судебная практика не может и не должна создавать новых норм права, новых законов, она должна укреплять действующие законы [19]. В дальнейшем некоторые ученые стали понимать под «правом», выходя за рамки теории нормативизма, не только «закон», но и элементы «свободы и справедливости». Таким образом, многие исследователи все увереннее заявляют, что «закон» (хотя и формально) перестал быть единственным выражением «права», и, соответственно, судебную практику как реализацию гуманистических и справедливых начал также можно было бы отнести к источникам права. Данная позиция получила отражение в ряде научных работ в поддержку судебного прецедента. Подчеркивалось, что судебный прецедент и судебное правотворчество существовали всегда, «прикрывая свое бытие различными легальными формами» [20]

Автор осознает, что поставленный вопрос останется в любом случае дискуссионным для теоретиков права. Вместе с тем в России уже юридически закреплено положение о том, что «решение Конституционного Суда Российской Федерации окончательно, не подлежит обжалованию и вступает в силу немедленно после его провозглашения… действует непосредственно и не требует подтверждения другими органами и должностными лицами» [21]. Думается, что данное положение и заставляет многих исследователей констатировать не только наличие «фактической нормативности» решений органа федерального конституционного контроля, но и признание в Российской Федерации судебного прецедента как источника права.

 

2. Специфика и модернизация российской правовой системы: соотношение процессов

 

По мнению некоторых исследователей, правовая система Российской Федерации является «скорее прерогативой, нежели нормативной» системой, ибо в ней зачастую действуют, скорее, «понятия», нежели «нормы права». В правовой системе России право по-прежнему выступает как средство в руках государства [22].

По мнению автора, в настоящее время российская правовая система действительно имеет свою специфику, базируясь в большей степени на своих собственных оригинальных основаниях, чем на общих с романо-германским правом признаках [23]. Возможно, что исторически, географически и отчасти даже «духовно» она стоит ближе к романо-германскому праву, нежели к другим правовым семьям и системам права [24]. Правда, уже более спорным видится утверждение о том, что российское право еще больше с ним сближается и «тем самым обогащается». В любом случае это не дает повода, по мнению ученых, во всяком случае, в настоящее время, для «растворения российского права в романо-германском праве» [25]. Российская правовая система, «наиболее мощная и влиятельная из всех прежних социалистических правовых систем… открыта для обмена идеями, опытом и взаимодействия с любой правовой системой мира. Об этом свидетельствует бурное развитие всего массива российского законодательства. Нет никакой необходимости пытаться упреждать события и искусственно интегрировать российское национальное право в “межнациональное”, европейское право или любую иную правовую семью» [26].

Как отмечают отечественные исследователи, «традиционно высокая роль государства в экономике, характерная практически на всем протяжении существования российской государственности, в правовой психологии большей части населения находила отражение в невосприятии институтов частной собственности в традиционных для западноевропейской культуры формах, правовом нигилизме, выражающемся в безразличном, недоверчивом или пренебрежительном отношении к праву и государству» [27]. Все это нельзя не учитывать при реализации в России международных правовых норм [28].

Здесь будет уместным заметить, что до 1990-х годов XX века в отечественной правовой науке господствовала идеология позитивистского понимания права как совокупности общеобязательных правил поведения, установленных и охраняемых государством, подчеркивалась первичность государства по отношению к основным правам человека [29]. Следствием процессов демократизации общества явился, в том числе, переход от идеологии позитивизма в правопонимании к естественно-правовому пониманию права в качестве системы нормативных установок, опирающихся на идеи справедливости и свободы человека. Однако, как считают многие исследователи, незавершенность ключевых социальных и экономических реформ вызвала глубокое социально-экономическое расслоение в обществе. Следствием этого явились «замедление процессов формирования в России среднего класса, рост преступности и коррупция. В настоящее время значительная часть населения не чувствует себя способной влиять на устройство и функционирование власти в государстве, граждане не осознают ответственности за самостоятельную реализацию своих прав и свобод. Особо выделяется тот факт, что в обществе отсутствует полноценное общение власти и народа, а, следовательно, не достигнуто согласие с конституционными принципами в широких слоях общественности [30]. Соответственно, они полагают, что российское государство должно иметь и активно пропагандировать свою идеологию, поскольку именно она способна задать направленность дальнейшему развитию и совершенствованию правовых процессов в России. Необходимо также ориентировать правовую политику государства на преодоление массового правового нигилизма, деморализации и дегуманизации общества, а значит, развивать ту идеологическую программу, которая закреплена в Конституции России. Исследователи оправданно обращают внимание на то обстоятельство, что в ст. 1 Конституции Российской Федерации государство провозглашается демократическим федеративным и правовым, закрепляется естественно-правовая концепция прав человека, выраженная в п. 2 ст. 17: «основные права и свободы человека неотчуждаемы и принадлежат ему от рождения». В пункте 1 статьи 17 Конституции закрепляется, что в России признаются и гарантируются права и свободы человека и гражданина согласно общепринятым нормам международного права. На социальный характер российского государства, политика которого направлена на создание условий, обеспечивающих достойную жизнь и свободное развитие человека, указано в ст. 7 Конституции. Это дает основания ученым утверждать: опираясь на идеологическую программу, в сжатом виде изложенную в Конституции России, нужно развивать и совершенствовать концептуальные идеи о праве в целях активной пропаганды государством правовой идеологии, содержащей нравственный потенциал, подразумевающей приоритет прав и свобод личности, разделение властей, политический плюрализм, высокую роль суда.

Таким образом, модернизация правовой системы вызвана наличием тех изменений, которые объективно имеют место в российском государстве; в настоящее время общественные отношения характеризуются значительным усложнением и сопровождаются активным использованием права для решения возникающих проблем. Однако право, в силу своего консерватизма, как считает, в частности, М.М. Файнберг, не успевает эффективно регулировать стремительно развивающиеся общественные отношения. Необходимо, таким образом, признать, что уровень правового регулирования не всегда соответствует уровню реальных отношений, складывающихся в правовой жизни [31].

Автор полагает возможным разделить эту позицию, ибо разграничение права и закона, в целом, всегда характерное для юридической науки, приобретает совершенно особое значение на современном историческом этапе и в последующих разделах монографии обращается к данной проблеме. Здесь же видится необходимым подчеркнуть то обстоятельство, что в России вопрос о соотношении права и закона актуализируется под влиянием практики Конституционного Суда, который, как думается, явно претендует на полномочия нормотворческого органа.

Соответственно, нельзя оставить без внимания труды тех авторов, в которых подвергается анализу все то многообразие различных точек зрения относительно сущности актов судебного конституционного контроля [32]. В частности, ученые полагают, что актам федерального органа конституционного контроля России присущи следующие характеристики:

– они имеют нормативный характер и «стоят на одной ступени» с актами органов исполнительной и законодательной власти [33];

– представляют собой не нормативно-правовые установления, а особую разновидность актов толкования права [34];

– в части своих «последствий» акты органов судебного конституционного контроля носят нормативный, а в части правой природы – легальный характер [35];

– они являются судебными прецедентами [36];

– напротив, изучаемые акты судебными прецедентами не являются [37];

– являются актами, в которых «выражается результат деятельности по уяснению и разъяснению действительного смысла положений основных законов [38];

– им «присуща материально-правовая сила закона, но это решение не является нормативным актом и не рассматривается в качестве прецедента, имеющего нормативно-регулирующее значение, хотя фактически и выступает таковым» [39];

– это акты, «содержащие только официальную конституционную доктрину» [40];

– акты оценки норм права с точки зрения их конституционности [41];

– акты, имеющие преюдициальное значение [42];

– нормативные интерпретационные акты [43];

– это «интерпретационные правовые акты» [44];

– это особого рода источники права [45];

– акты, в которых формируются критерии нового законодательного регулирования и, по существу, конструируются модели новых правовых норм [46]; так, например, решения Конституционного Суда России «в каких-то своих чертах (признаках) приобретают характер конституционных и иных норм права, правовых принципов, правоположений, актов официального толкования нормативных актов, преюдиций и, наконец, судебных прецедентов, но таковыми по своей природе, содержанию, юридической силе и юридическим последствиям не являющиеся» [47].

Наиболее распространенным и, в определенной мере, «универсальным» является мнение о том, что в данном случае исследователи сталкиваются с «особый» видом источников права. Так, весьма характерным в этом плане видится автору мнение Н.С. Бондаря, констатирующего: роль органов конституционного контроля в правотворческом процессе довольно специфична, что объясняется их юридической природой, предполагающей, что назначение данных органов государственной власти, прежде всего, состоит в использовании и применении конституционных норм. Так, например, Конституционный Суд России, по его мнению, «неизбежно выступает в качестве «положительного законодателя», что имеет особое значение, в частности, в условиях установленного Конституцией весьма «жесткого» порядка ее пересмотра и внесения конституционных поправок, несовершенства законодательства переходного периода» [48].

На основании изложенного можно сделать вывод о том, что процессы универсализации правовых систем, безусловно, не обошли стороной Российскую Федерацию. Однако их анализ не позволяет констатировать отсутствие ее специфических черт и особенностей при наличии доминирующего и, в определенной мере, «интеграционного фактора» – усиления роли и значения судебного прецедента в правовом регулировании общественных отношений.



[1] См.: Шагиева Р.В. Концепция правовой деятельности в современном обществе: Автореф. дисс. …докт. юрид. наук. – М., 2006. С. 3

[2] См.: Гладких В.М. К вопросу об интеграции российской правовой системы в семью континентального (романо-германского) права // История гос. и права. – М., 2006. № 10. С. 34.

[3] См.: Цвайгерт К., Кетц Х. Введение в сравнительное правоведение в сфере частного права. Т. 1. – М., 1998. С. 264–270.

[4] См., напр.: Марченко М.Н. Судебное правотворчество и судейское право. – М., 2007. Он же. Особенности судебного прецедента в системе романо-германского права // Гос. и право. – М.,  2006. № 8. С. 22.

[5] См. Подробнее: Berman P. The Globalization of Jurisdiction // University of Pennsylvania Law Review. 2002. № 2. P. 544–545; Slaughter A.A Global Community of Courts // Harvard International Law Journal. 2003. № 1. P. 215–217; FeitelR. Comparative Constitu­tional Law in a Global Age // Harvard Law Review. 2004. № 8. P. 2571–2584.

[6] Здесь и далее использован материал: Марченко М.Н. Особенности судебного прецедента в системе романо-германского права // Гос. и право. – М., 2006. № 8. С. 22–28.

[7] См.: Mubgnug R. Das allgemeine Verwaltungsrecht zwischen Richterrecht und Gesetzesrecht. In: Richterliche Rechtsfortbil-dung, Festschrift der Juristischen Fakultat zur 600-Iahr-Feier der Ru-precht-Karls – Universitat Heidelberg. Heidelberg, 1986. P. 203–205. MacCormick D. and Summers R. (eds.). Op. cit. P. 157.

[8] См.: MacCormick D. and Summers R. (eds.). Op. cit. P. 23.

[9] См. подробнее: Марченко М.Н. Особенности судебного прецедента в системе романо-германского права // Гос. и право. – М., 2006. № 8. С. 22.

[10] Cruz P. Modern Approach to Comparative Law. Boston, 1993. P. 62: Chorus J., Gerver P., Hondurs ?., Koekkoek A. (eds.). Introduc­tion to Dutch Law for Foreign Lawyers. Boston, 1993. P. 15; Certoma G. The Italian Legal System. L., 1985. P. 82.

[11] MacCormick D. and Summers R. (eds.). Op. cit. P. 111. Ibid. P. 196. Ibid.

[12] См.: Saarenpaa A. Court Decisions as the Focus of Study // Scandinavian Studies in Law. 1984. V. 28. P. 125, 146; Timonen P. Doctrine of the Sources of Law of Scholar and of a Judge //Scan­dinavian Studies in Law. 1990. V. 34. P. 276–279.

[13] Chorus J., Gerver P., Hondius E., KoekkoekA. Op. cil. P. 16.

[14] Марченко М.Н. Особенности судебного прецедента в системе романо-германского права // Гос. и право. – М., 2006. № 8. С. 22. См. также: German O. Prajudizien als Rechtsquelle. Stockholm, 1960. S. 11; Patching H., Kralih W. (Hrsg.). Festschrift fur H. Schima. Viena, 1969. S. 249.

[15] Kourilsky Ch., Racz A. and Schaffer H. (eds.). The Sources of Law. A comparative empirical Study. – Budapest, 1982. P. 32.

[16] См.: Green-Gonas С. The Scandinavian Legal System. An In­troduction //Comparative Juridical Review. 1990. Vol. 27. P. 12.

[17] Марченко М.Н. Особенности судебного прецедента в системе романо-германского права // Гос. и право. – М., 2006. № 8. С. 24.

[18] См.: Спектор Е.И. Судебный прецедент как источник права // Журн. рос. права. – М., 2003. № 5.

[19] См., напр.: Нерсесянц В.С. О правоприменительной практике судебных органов // Судебная практика как источник права. – М., 1997. С 34.

[20] См., напр.: Мартынчик Е., Колоколова Э. Прецедентное право: от советской идеологии к международной практике // Рос. юстиция. – М., 1994. № 12. С. 20; См. также: Наумов А. Судебный прецедент как источник уголовного права // Рос. юстиция. – М., 1994. № 1. С. 8; Жуйков В.М. К вопросу о судебной практике как источнике права // Судебная практика как источник права. – М., 1997; Лившиц Р.З. Судебная практика как источник права // Там же; Подольская Н.А. Прецедент как источник права в романо-германской правовой семье // Вестник МГУ. Серия 11, «Право». – М., 1999. № 6; Марченко М.Н. Является ли судебная практика источником российского права // Журн. рос. права. – М., 2000. № 12 и др.

[21] См. ст. 79 Федерального конституционного закона № 1-ФКЗ «О Конституционном Суде Российской Федерации» // Рос. газета. № 138–139. 23.07.1994.

[22] См.: Гражданское и торговое право капиталистических государств // Отв. ред. Р.Л. Нарышкина. Ч. 1. – М., 1983. С. 7; Зеленин И.А. Гражданское и торговое право зарубежных стран. – М., 1999. С. 11–15; Пугинский Б.И. Коммерческое право России. – М., 2000. С. 32–34.

[23] См. подробнее: Проблемы теории государства и права // Под ред. М.Н. Марченко. – М., 2004. С. 483.

[24]См.: Гладких В.М. К вопросу об интеграции российской правовой системы в семью континентального (романо-германского) права // История государства и права. – М., 2006. № 10. С. 35.

[25] Проблемы теории государства и права // Под ред. М.Н. Марченко. – М., 2004. С. 485.

[26] Там же. С. 487.

[27] Поленина С.В., Гаврилов О.А., Колдаева Н.П., Лукьянова Е.Г., Скурко Е.В. Воздействие глобализации на правовую систему России // Гос. и право. – М., 2004. № 3. С. 14.

[28] См.: Гаврилов В.В. Взаимодействие международной и национальных правовых систем и правосознание // Журн. рос. права. – М., 2006. № 2. С. 18.

[29]См.: Файнберг М.М. Особенности юридического регулирования общественных отношений в условиях модернизации правовой системы России // Право и политика. – М., 2008. № 3. С. 41.

[30] Файнберг М.М. Указ. соч. С. 42–43.

[31] Файнберг М.М. Особенности юридического регулирования общественных отношений в условиях модернизации правовой системы России // Право и политика. – М., 2008. № 3. С. 43.

[32] См.: Иванин А.А. Особенности регионального судебного конституционно-уставного контроля и перспективы его развития в Российской Федерации: дисс. …канд. юрид. наук. – М., 2008. С. 147.

[33] См, напр.: Радченко В.И. Публичная власть и обеспечение государственной целостности Российской Федерации. – Саратов, 2003. С. 217; Непомнящих Е.В. Понятие правовой позиции Конституционного Суда Российской Федерации // Законодательство и экономика. – М., 2003. № 10. С. 11; Сивицкий В.А., Терюкова Е.Ю. Решения Конституционного Суда Российской Федерации как источник конституционного права Российской Федерации / /Вестник Конституционного Суда РФ. – М., 1997. № 3. С. 75 и др.

[34] См., напр.: Байтин М.И. О юридической природе решений Конституционного Суда РФ // Гос. и право. – М., 2006. № 1. С. 8.

[35] См.: Анишина В.И. Конституционные принципы как основа самостоятельности судебной власти: Автореф. дисс. …докт. юрид. наук. –М., 2006. С.19.

[36] Гаджиев Г. Правовые позиции Конституционного Суда Российской Федерации как источник конституционного права // Конституционное право: восточноевропейское обозрение. 1999. № 3. С. 81; Он же. Ratio decidendi в постановлениях Конституционного Суда Российской Федерации // Конституционное правосудие. 1999. № 2. С. 4; Гук П.А. Судебный прецедент как источник права. – Пенза, 2003. С. 94 и др.

[37] Страшун Б. Решения Конституционного Суда Российской Федерации как источник права // Конституционное правосудие. 2001–2002. № 4, 5. С. 155, 156.

[38] Худолей К.М. Функции актов толкования конституций (уставов) субъектов Российской Федерации // Конституционное и муниципальное право. – М., 2007. № 12. С. 25. 

[39] Эбзеев Б.С. Конституция. Правовое государство. Конституционный Суд. – М., 1997. С. 164.

[40] Богданова Н.А. Конституционный Суд Российской Федерации в системе конституционного права // Вестник Конституционного Суда РФ. – М., 1997. № 3. С. 63.

[41] Бойков А.Д. Опасность негативного правотворчества / /Право и политика. – М., 2000. № 9. С. 25, 29.

[42] Морщакова Т.Г. Разграничение компетенции между Конституционным Судом и другими судами Российской Федерации // Вестник Конституционного Суда РФ. – М., 1996. № 6. С. 29.

[43] Татаринов С.А. Постановления Конституционного Суда Российской Федерации в системе источников конституционного права // Государственная власть и права человека / Отв. ред. В.Ф. Волович. – Томск, 2001. С. 132.

[44] Кряжкова О.Н. О месте правовых позиций Конституционного Суда РФ в правовой системе России // Правовые проблемы укрепления российской государственности. Ч. 23 / Под ред. В.Ф. Воловича. – Томск, 2005. С. 99.

[45] См.: Захаров В.В. Решения Конституционного Суда РФ в системе источников российского права // Журн. рос. права. – М., 2006. № 11. С. 31.

[46] См.: Витрук Н.В. Конституционный Суд Российской Федерации и законотворчество // Современное состояние российского законодательства и его систематизация. Москва–Тула, 1999.

[47] См.: Витрук Н.В. Конституционное правосудие. Судебно-конституционное право и процесс. – М., 2005. С. 128.

[48] См.: Бондарь Н.С.  Власть и свобода на весах конституционного правосудия: защита прав человека Конституционным Судом Российской Федерации. – М., 2005. С. 109 – 110.


Вернуться


© Федеральная нотариальная палата, 2006-2012

Пишите нам:info@notariat.ru Web-редактору: web@notariat.ru

Разработка сайта и дизайн «ИнфоДизайн» © 2006
Rambler's Top100